24 февраля 2026 года на сайте издания «Аргументы и факты» вышло интервью с руководителем Отдела по взаимодействию с вооруженными силами и правоохранительными органами Псковской епархии протоиереем Алексеем Воронюком «Он вам не поп. Отец Алексей — о силах, которые спасают на войне души». Беседовал Александр Машкарин.
Настоятель храма Успения Богородицы с Пароменья в Пскове отец Алексей – человек со спокойным, светлым, но немного усталым взглядом. Полковой священник 234-го полка 76-й гвардейской десантно-штурмовой дивизии — он один из на самом деле немногочисленных представителей военного духовенства. Четвертый год – он бок о бок с нашими воинами на передовой в зоне СВО. Война меняет всех, кто соприкоснулся с ней: и кадровых военных, и добровольцев. И священников — хотя очень многие убеждены, что уж они-то, под защитой Бога, готовы ко всему.
По велению сердца
— Отец Алексей, когда вы впервые оказались в зоне СВО «за ленточкой»?
— Первый раз я оказался в зоне специальной военной операции, скажем, по велению сердца в июне 2022 года. Тогда я обратился к друзьям из Москвы — это блогеры Даниил Давыдов и ныне уже покойный Серёжа Ярцев. Я сказал им: «Ребята, мы кое-что собрали. Если хотите, вы тоже можете принять участие, ещё соберём. И вы сможете своими глазами всё увидеть». Они поначалу отнеслись скептически. Но потом сработал их профессиональный авантюризм — и у «Диггера», и у «Сокольничего», людей, которые любят нестандартные ситуации [диггер Даниил Давыдов и сокольничий Сергей Ярцев – блогеры — РЕД]. Они сказали: «А поехали». И когда они увидели всё своими глазами, их мировоззрение изменилось.
Я детство провёл в Донецке. До двух лет мы жили в Пскове, я родился во Пскове на улице Герцена, дом 8, это был барак. Потом отец, военный лётчик, получил квартиру в Донецке. Дед, уроженец Винницкой области, погиб под Ленинградом в 1943 году, 4 апреля. Нам дали трёхкомнатную квартиру в Донецке, и мы переехали туда, я прожил там восемь лет. Для меня Донбасс — особенная часть жизни.
Когда я оказался в Луганской области, всё было как машина времени: будто снова вернулся в детство, но всё уже – по-другому. Например, в Перевальске мы подъезжаем к детскому лицею — и туда прилетает HIMARS, погибли дети. Очень много разрухи, страшных вещей.
Я понял, что просто оставаться на приходе, делая вид, что этого не существует, мне будет очень трудно. Следующая командировка была уже в ноябре. Я подготовился, написал прошение на имя владыки Тихона, получил одобрение синодального отдела и отправился добровольцем. Первые две командировки были именно как добровольца. А уже после гибели отца Александра Цыганова командование полка обратилось с просьбой, чтобы у них был священник. У меня уже был опыт духовного окормления 27-го отряда спецназа «Кузбасс» внутренних войск (сейчас Росгвардия), и мне предложили это послушание.
Памяти отца Александра Цыганова
— Вы были знакомы с отцом Александром? Что вы почувствовали, когда узнали о его гибели? Не появилось ли страха, сомнения в том, стоит ли продолжать ездить на войну?
— Мы были знакомы как коллеги по окормлению военных. Он тогда окормлял 234-й десантно-штурмовой полк. Для меня он был очень удачным примером для подражания. Парашютист, спортсмен, с огромным количеством прыжков с парашютом. У меня всего один прыжок, и тот неудачный: в Кузбассе приземлился на кочку, получил тройной перелом со смещением. Хотел тогда испытать себя, понять, смогу ли в стрессовой ситуации чётко отработать алгоритм. Всё получилось: даже со сломанной ногой я загасил купол, начал узлы вязать, а мне сказали: «Всё-всё, успокойся, лежи».
Отец Александр был очень смелым, отважным человеком. Военные, офицеры рассказывали, что даже во время обстрелов он вёл себя спокойно. Был человеком, на которого бойцы равнялись. Его гибель — огромная утрата.
Новость о его тяжёлом ранении я получил в ноябре, как раз будучи в командировке. Подъезжал к Луганску, остановился на машине. В общий чат духовенства пришло сообщение: «Батюшки, помолитесь за отца Александра, у него отказывают органы, он может не выкарабкаться». Я дерзновенно молился: «Господи, Ты можешь всё, для Тебя ничего не стоит. Пусть человек живёт, он молодой, у него большая семья, много детей, вся жизнь впереди». Буквально через полчаса пришёл ответ: отец Александр отошёл ко Господу. Это было очень горько и больно.
Когда находишься там, за линией боевого соприкосновения, ты по-другому воспринимаешь страх. Если это глубокий тыл — одно. Если это линия боевого соприкосновения, условный «ноль», серая зона, как это было в 2022–2023 годах, когда расстояние между нами и противником местами 300–400 метров, а где-то и 100, все буквально смотрят друг другу в глаза, — другое. Ты понимаешь, что можешь не вернуться. Но это не останавливает.
В неизвестность
— Сейчас, судя по вашему описанию, всё стало ещё опаснее…
— Сейчас всё более обострено. Раньше существовали хоть какие-то негласные рамки.
Теперь ты постоянно идёшь в неизвестность. Едешь на квадроцикле или багги, у тебя пищит «Булат» — детектор дронов. Он сканирует радиосигналы, каналы управления, видеосигнал, показывает уровень мощности в процентах, насколько дрон близко. После 70% становится понятно, что он работает по тебе, на 100% уже надо предпринимать действия: останавливаться, укрываться, включать РЭБ. И в этот момент ты говоришь: «Господи, на всё Твоя воля. Пусть будет так, как должно быть». Страха как такового уже нет, есть понимание, что будет то, что должно быть.
«Каждый священник принимает решение сам»
— Вы говорили, что поехали в зону СВО по велению сердца. Часто Церковь сравнивают с армией — в первую очередь, по дисциплине. Не было ли «разнарядки» сверху, что от каждой епархии нужно направить определённое количество священников? Или это всегда личный выбор?
— Это всегда выбор лично каждого священника. Все, кто сейчас ездит в зону специальной военной операции, — люди, которые добровольно откликнулись на это служение. Да, я по воле Божией оказался на месте, где обязан духовно окормлять целый полк. Но есть священники, у которых свой приход, многодетная семья, дополнительные послушания, преподавание в школе. И даже при этом они откладывают все дела и месяц полностью посвящают добровольчеству. Это очень сильные и важные для Церкви люди.
Теоретически любой священник мог бы решить: «Есть отпуск месяц, проведу его так». Но не каждый отваживается. Разнарядок сверху нет. Другое дело, что как руководитель военного отдела Псковской епархии я честно говорю духовенству: нас очень мало. Нам приходится помимо своего полка ещё ездить в госпиталь, на полигон, к только что прибывшему пополнению. Есть подразделения без закреплённого священника, но бойцы хотят помолиться, поучаствовать в службе. Поэтому приходится отцов подбадривать: «Батюшки, давайте, давайте». Но приказа «сверху» нет, и слава Богу.
Храм воинов
— Как ваши близкие и постоянные прихожане восприняли новость, что вы будете регулярно ездить в зону СВО?
— Приняли как волю Божию, как мы принимаем любые серьёзные изменения в жизни. Мы можем переживать, возмущаться, но в итоге должны смириться с тем, что посылает Господь.
Супруга, конечно, переживала. Она ничего не говорила впрямую, не ставила условий — понимала, что обсуждать со мной бесполезно. Я постарался обеспечить её всем необходимым, оставил контакты: «Если с машиной что-то — звони сюда, если ещё что-то — туда». Прихожане тоже понимают, что это необходимость. Сейчас у меня на приходе в штате три священника. Штатный священник, который постоянно был здесь, сейчас тоже на СВО, — отец Виталий, отец Герман — полковой священник 104-го полка. Это специфика нашего храма: его по праву можно назвать военным. Раньше он был милицейским и до сих пор находится под особым попечением УМВД Псковской области, а теперь ещё и воинов 76-й дивизии.
Травма, дневник и внутренний баланс
— Как изменился ваш внутренний мир за эти три–четыре года СВО? Можно ли остаться прежним, находясь практически на передовой, ежедневно сталкиваясь с гибелью и горем?
— Полностью без деформации, конечно, не обойтись. Я, как и многие, болезненно переношу резкие шумы. Мальчишки идут из школы, с октября начинают взрывать петарды — для меня это стресс. Любой хлопок вызывает беспокойство, желание искать складки местности, укрытие. Низко летящий параплан для меня по восприятию — ударный дрон самолётного типа. Двигатели те же.. Приходится адаптироваться.
Мне гораздо легче переносить всё, потому что я осознанно избрал путь записывать свои мысли, переживания, то, что видел: разрушения, а иногда и смерть. Я веду дневник, свой канал, делаю заметки, чтобы это не ушло в дальние уголки памяти и не разрушало меня изнутри. Если всё оставить в себе, это будет действовать деструктивно. А так весь накопившийся негатив я направляю в эпистолярный жанр: описываю, чтобы люди, которые читают, могли хотя бы немного прочувствовать обстановку.
Я стараюсь передать, что чувствуешь, когда идёшь по селу, которое ещё недавно было целым, а теперь полностью разрушено, потому что, уходя, украинские подразделения всё за собой уничтожают, как саранча. Разбитые хаты, запах гари от девятиэтажки в Северодонецке, который годами не выветривается, сожжённые торговые центры… В конце обязательно делаю моральный вывод, подвожу к выводам верующего человека. Так удаётся держать внутренний баланс.
Цензура, рамки и «товарищ майор»
— В своем канале «Он вам не поп» вы порой пишете и репостите довольно жёсткие вещи. Есть ли у вас цензура — внешняя или внутренняя? Может ли позвонить кто-то и сказать: «Так не пиши»?
— Если вы имеете в виду звонок от «товарища майора» с «молчи-молчи» — нет, такого нет. Я прекрасно знаю свои рамки. Не публикую локации, не показываю в канале лица военнослужащих, по которым их можно идентифицировать, если они не дали согласия. Это вопрос безопасности: противник может нанести вред, используя современные средства. Потенциально вредной информации у меня в канале нет.
Я неоднократно писал, что это — «записки военного священника». В этом искренность: это не торжественные речи и не благостные повествования о жизни святых. Жития святых и календарь можно прочитать на сайте Московской Патриархии или епархиальных сайтах. А я — человек, который работает на земле, иногда буквально в грязи. Лицемерить в таком положении было бы плохим тоном, поэтому стараюсь писать честно.
О политике не пишу принципиально. Не хочу затрагивать деятельность политических партий: в любой партии может быть православный христианин, зачем лишний раз его задевать? Мой фокус — жизнь, с которой мы сталкиваемся как священники, и лицемерие руководящей власти нашего противника. То, что они пытаются скрыть от собственного народа, я стараюсь приподнять, как половицу, и показать, что под ней. Иногда ко мне обращаются люди с той стороны — подписчики из Украины — и благодарят, когда удаётся донести до них правду о погибших или пропавших родственниках. Это тоже часть моего служения.
Передовая: вера и безверье
— Расхожее мнение: война делает людей ближе к Богу. Но есть и противоположная точка зрения — что во время испытаний люди ожесточаются. Что вы видите на передовой?
— Бывают разные стадии. Когда человек впервые попадает в ситуацию, где один взрыв — и тысячи осколков летят во все стороны, а шанс выжить минимален, он очень остро чувствует присутствие высшей силы. Многие уже не просто верят, а знают, что Бог есть и действует в их жизни. Бывает, что снаряд или дрон взрывается рядом, всё вокруг перепахано осколками, одежда изорвана, а человек остаётся жив, порой даже без серьёзных ранений. Это трудно списать только на удачу.
Бойцы замечали, что когда я выезжаю куда-то, погода резко портится: начинается снег, нелётная погода. Они шутят: «Отец Алексей, как всегда: приехал — и дроны не летают». Как только проясняется, все уходят «под землю». Для них это тоже знак.
Есть, конечно, люди с глубокой духовной травмой. Иногда с ними в Церкви раньше поступили несправедливо, без должного понимания и сочувствия, когда они были особенно уязвимы. Не получив духовной поддержки, они ожесточаются, стараются не замечать, что Бог сохранил им жизнь: всё объясняют «удачей». Иногда люди переживают тяжёлую потерю товарища, который, например, пошёл на СВО, чтобы заработать деньги на операцию сестре, а сам погиб. Они спрашивают: «Почему он ушёл, а я живу?» И тогда приходится объяснять: это наш путь, возможно, ради этого мы и были рождены.
Но в целом я бы сказал: там, где есть священник, неверующих почти не бывает. Другое дело, что до сих пор остаются подразделения, где священника не было ни разу, хотя потребность есть. Иногда командиры сами неверующие, не чувствуют опасности, или сознательно «динамят» этот вопрос. Но такие случаи единичны: сейчас батюшки трудятся очень активно, практически по всем направлениям. По всей зоне СВО уже десятки тысяч людей приняли крещение — и это не массовые «акции ради цифр», а крещения в окопах, в госпиталях, перед штурмом. Случаев огромное количество.
Крещения, ЧВК и «благоразумные разбойники»
— Какие случаи из вашей практики запомнились особенно?
— Один из типичных случаев: едем в «буханке» на позицию под Кременной, рядом разведчик говорит: «Батюшка, я некрещёный». Я отвечаю: «Могу покрестить». Он спрашивает: «Сколько по времени?» — «Минут десять». Он уточняет у командира. Заезжаем на позицию, заходим в окопы. Уже начинают летать разведдроны, но мы успеваем: я его крещу и причащаю, после чего он уходит на задачу.
Были бойцы из ЧВК «Вагнер» — структура закрытая, с очень жёсткой дисциплиной, сильно напоминающей армию времён Великой Отечественной, принцип «ни шагу назад». Это очень смелые, отважные люди, настоящая соль земли. По евангельски многие из них — те самые «благоразумные разбойники», которые, уже оказываясь на грани жизни и смерти, говорят: «Помяни меня, Господи, во Царствии Твоём» и входят в рай первыми.
Помню палату, где лежали бойцы без ступней: они наступали по лесополосам, усеянным минами-«лепестками», просто как кабаны неслись вперёд, чтобы выполнить задачу. Представляете, какая смелость? Они говорили: «Ничего, дядя Женя всё сделает, будут протезы, продолжим». И действительно, многим сделали протезы, и они продолжили службу.
Был у нас в полку боец штурмовой роты спецназначения на двух протезах. Молодой парень, залетал в атаку первым, у него были свои личные счёты с противником: его брата жестоко пытали. Он был маловерующим, невоцерковлённым, но очень смелым и честным человеком. Погиб. Я считаю, что таких людей много, и очень многие из них — глубоко верующие в момент испытания.
Реабилитация души
— После Великой Отечественной многие ветераны-инвалиды не смогли найти себя в мирной жизни. Видите ли вы параллели с сегодняшним днём? И в чём роль военного духовенства и Церкви в возвращении бойцов к мирной жизни?
— Опыт послевоенных лет, конечно, учтён. Тогда огромное количество инвалидов войны выпали из социума. Да, многих встречали с почётом, давали руководящие должности, но масса людей, которые не могли руководить заводами и не выдержали ПТСР, оказались фактически «списан». Их свозили в отдельные места, подальше от глаз. Это трагическая страница нашей истории.
Сейчас, может быть, не так быстро, как хотелось бы, но прорабатываются и уже реализуются системы реабилитации военнослужащих, прошедших «огонь, воду и медные трубы». Понятно, что психологов у нас мало, и это проблема. Но время ещё есть, чтобы подготовиться к моменту, когда основные массы людей вернутся с войны.
В нашей епархии запущен уникальный духовно-реабилитационный центр для ветеранов СВО в Печорах. Это целый комплекс, куда приезжают семьи: и сами военнослужащие, и родственники, и семьи погибших или пропавших без вести. Людям составляют определённый график, занятия, работу с психологом и священником. Мне удалось поработать во втором потоке. Особое внимание уделяется духовному восстановлению — это крайне важно.
Психолог — ближайший соратник священника. Психо — душа, логос — слово, наука. Психология — наука о душе. Кто, как не священник, знает о душе многое? Современная научная психология продвинулась далеко, позволяет выявлять расстройства и тревожные проявления на ранней стадии. Священник в этом отношении может быть огромной помощью, так же как психологи — для священников. У нас в полку фактически три ключевые фигуры: священник, замполит и психолог. Мы вместе выявляем проблемные моменты и решаем их. Психолог тестирует, я работаю с группой риска, с теми, кто пережил сильный стресс.
Ветераны как опора государства
— Как, по-вашему, должна выстраиваться судьба ветеранов СВО после возвращения домой?
— Очень важно, чтобы статус этих людей был правильно понят теми, кто принимает решения. Человек, у которого четверо детей, говорит жене, что едет на вахту, а сам уезжает на войну защищать Родину. Или боец с позывным «Монах», штурмовавший опорники противника на двух протезах. Это штучный материал. У них другая шкала ценностей.
Да, можно поставить их в условия деградации, и они будут тихо чахнуть. Но этот человек никогда не променяет честь, долг и пользу Родине на «золотые унитазы». Просто надо правильно использовать их потенциал. Есть хорошие администраторы, но контрольные, ответственные участки надо доверять именно ветеранам. Я считаю, что вакансий в рамках программы «Герои Земли Псковской» должно стать в разы больше. Не все ещё уволились со службы, но уже сейчас нужно масштабировать эти возможности.
Для человека, возвращающегося с войны, очень важен понятный алгоритм: приносить пользу стране, выполнять приказ. Например, получат такой ветеран СВО в мирной жизни приказ: набрать качественных сотрудников, реализовать национальный проект, на который выделены колоссальные средства, так, чтобы ни копейки не было украдено. Попробует кто-то намекнуть ему на откат — он не только откажет, но и поможет такого «делового» задержать. Потому что эти люди Родину не продают. Это самые надёжные опоры государства. Поэтому большая надежда на то, что те, кто реализует федеральные и региональные проекты для героев, найдут в себе силы расширить количество вакансий, чтобы как можно больше ветеранов вошли в эти программы.
Связь фронта и прихода
— Есть ли среди ваших новых знакомых, с которыми вы познакомились в зоне СВО, те, кто потом приходят к вам в храм уже здесь, в мирной жизни? Продолжается ли связь?
— Да, конечно. Ребята приходят в храм, мы продолжаем общаться. Встречался с участниками программы «Герой Земли Псковской» — один говорит: «О, батюшка, помнишь, ты к нам в Кременную приезжал?» Мы здесь все очень тесно связаны. Для них важно сохранять связь со священником, который их напутствовал, объяснял непонятные моменты, молился вместе, причащал.
Для меня большая честь быть знакомым с такими людьми. Такими, кто дважды вызывал огонь на себя. Это не фразы из книг про Великую Отечественную, это реальность сегодняшнего дня. Один из таких военнослужащих до сих пор служит, и я очень надеюсь, что у него будет большое будущее после войны, что он станет хорошим руководителем.
«Люди устали, но готовы идти до конца»
— Кто-то утверждает, что мы адаптируемся к стрессу, поскольку живём в постоянной тревоге. Что вы видите по своим прихожанам? Изменились ли глаза людей?
— Если говорить о фронте, то самый популярный вопрос: «Батюшка, когда всё это закончится?» Люди устали. Но когда я задаю встречный вопрос: «Если Бог открыл нам окно возможностей, дал шанс восстановить историческую справедливость так, чтобы русские люди не стеснялись и не боялись называть себя русскими, чтобы ветераны Великой Отечественной не стыдились, а их осталось совсем немного — можем ли мы этот шанс упустить или идти до конца?» — ответ обычно один: «До конца». Люди понимают, какую цену мы уже заплатили, и что нельзя бросить дело на полпути, чтобы детям и внукам не пришлось разгребать недоделанное.
Да, бывает период сомнений, усталости. Но сейчас люди готовы идти до конца, понимая, что цена слишком высока, чтобы отступать. В тылу прихожане часто приходят в храм именно с тревогой, с непониманием, что будет дальше. В храме они ищут спокойствия, ответа, внутренней опоры. По глазам действительно видно: люди стали глубже, серьёзнее, меньше легкомыслия. Но есть и другое: в глубине этих глаз часто появляется твёрдость. Люди научились жить в неопределённости, доверяя Богу и тем, кому доверяют страну.
По материалам сайта АиФ
